среда, 12 ноября 2014 г.

Лунная пыль

Наконец-то я ощущаю блаженное одиночество. Пустыня, раскинувшаяся вокруг меня даже не серая, а бесцветная, что впечатляет даже сильнее, чем сверкающие краски голубого шара, висящего в воздухе, как неуместная театральная декорация.  Я иду к машине по бескрайним пескам, сталкивающимися вдоль линии горизонта с безупречно черным небом.
Как-то в детстве в Сочи папа учил меня нырять с маской. Просто пластмасска на глазах и во рту, но, как только уходишь под воду, кажется, будто улетел на Луну. Мне было 6, было страшно слушать свое сердце и чувствовать свое дыхание.  Вдох-выдох. Звук старой сломанной машины, которая работает по нелепой случайности. Мне было 6, я не был старым и сломанным. Я выныривал – и вот он, папа, сильный и загорелый,  обнимает меня улыбкой. Солнце слепит глаза и вкус соли во рту отдается щенячьей радостью в груди. Думаешь «Ну ты и дурень! Какая Луна, какой космос. Вот же он, папа, рядом. И воды тут по коленку, чего бояться».  С размаху прыгаешь вниз и снова погружаешься во мрак, будто никакого солнца никогда и не было. Безграничная свобода одинокого разумного существа во вселенной и удушающий всеобъемлющий страх. Это я сейчас придумал про вселенную, разум, машину. В детстве у меня не было этой идиотской потребности всему придумывать имя. Достаточно было просто чувствовать. А сейчас, даже если ничего не чувствуешь – будь добр, дай дефиницию. Ты взрослый человек, должен уметь разбираться  в своих эмоциях. Даже если эмоций этих и вовсе нет.
Сейчас мне 32, я старый и сломанный. Мне не странно слушать своё сердце и своё дыхание, они звучат именно так, как надо. И вынырнуть не выйдет. Я действительно на Луне. И папы уже давно нет. Ни здесь, ни там, внизу. Глупо называть это «внизу». С тем же успехом можно назвать это «нигде» или «везде». У нас довольно ограниченные представления о пространстве. Мы вроде бы давно знаем, что пространство сшито со временем в одно большое неравномерное покрывало, но все еще не можем осознать. Сможем ли когда-нибудь?
Я еду по поверхности на лунном ровере. Это довольно круто, испещренная ямками Луна заботливо подбрасывает тебя вверх, как на качелях. Огромные колёса утопают в пыли, но она остаётся равнодушно лежать. Не то, что игривая земная грязь. Настроение у меня, как будто я направляюсь на весёлую вечеринку. Хотя, в принципе, веселье ожидается немалое. На коленях подрагивает фигурка астронавта, которую отлил для меня одноклассник в Иркутске. Он передал мне ее во время последней встречи с парнями на Байкале. Недельный отпуск  у мамы подходил к концу, и мы решили съездить на озеро. Когда все уснули в машинах, отогреваемые теплом кондиционеров снаружи и неумеренным количеством водки изнутри, я остался на берегу в компании астронавта, обжигающего голые руки равнодушным металлом. Жуткий пронизывающий ветер колол лицо, будто пытаясь прогнать нежеланного гостя, но я упорно смотрел в небо. Звезды подбирались к поверхности заледеневшего древнего озера почти вплотную, но мой взгляд был прикован только к Луне. Впервые в жизни меня проняла дрожь от нетерпения.  Я уже знал, что через три недели я окажусь на другой стороне этой картины. Я уже знал, что не вернусь.
 Дурацкий сентиментальный план, если вдуматься. Даже странно, что Володя повелся на эту мелодраматическую чушь и согласился оставить железного астронавта лежать в вязкой бесцветной пыли. Я был готов к серьезному отпору, учитывая, что вся затея, по сути, является подражанием столь ненавистным ему американцам. Наверное, его ненависть носит абстрактный характер. Наверняка на Земле разгуливает по своей жалкой квартирке в джинсах, припивая колу из банки. А может, и думать забыл о злополучном Аполлоне. Кажется, все его мысли сейчас крутятся вокруг того, какие почести он получит по возвращении. Так и видит себя, совершающим рейд по школам, разрезающим красные ленточки и раздающим пафосные интервью. «О чем вы думали, впервые ступив на лунную поверхность?» Да об этом и думал, как вы будете подобострастно заглядывать ему в глаза, тыча микрофоном в рожу. Никто не задумается об этом, конечно. Все будут думать только о том, как он героически вышагивал по лунной поверхности. Зато мой последний полет будет расцениваться, как попытка прославиться посмертно. Если информация об истинных причинах моей смерти выйдет за пределы ЦУП, разумеется, в чем я сильно сомневаюсь.
«Ровер, прием. Как прогулка?»
«Сокол, прием. Прогулка отлично, подъезжаю.  Свяжусь, когда поеду обратно. Отбой».
Отключаю рацию. Теперь у меня есть полчаса, после чего он по протоколу должен забить тревогу. Чтобы умереть здесь, мне хватит пары минут. Неплохой запас времени, чтобы полюбоваться видом на родную планету. Я так много раз мысленно проходил этот путь, что, кажется, и правда переживаю это не впервые. Эта идея пришла мне в голову еще в авиационном институте на лекции по технологиям космических полетов в день, когда Лена решила бросить меня ради переезда в город-спрут. Первый и последний раз я переживал из-за безответных чувств. Это глупо, но тогда я думал, что не смогу жить без нее. Сейчас, почти пятнадцать лет спустя, я понимаю, что не хотел бы спать с ней долгие годы в одной постели, рожать детей, брать кредиты и ссориться из-за расцветки обоев. Я и тогда бы не захотел, поставь она вопрос именно так. Но мозг заклинило на самом факте отверженности, и это убивало. Семя промелькнувшей идеи красивого ухода со сцены упало в плодотворную почву. Я давно забыл о Лене, но продолжал думать о смерти в космосе.
 Совсем не помню момента, когда мысли преобразовались в мечту. Чем мельче были детали, в которых я видел весь план, тем более привлекательным он становился. Новое и освежающее чувство увлеченности поражало. Мне всегда нравилось летать, но не более того. Уж тем более не помню, чтобы что-то вызывало у меня восторг. Мама перешла на ультразвук, когда я поступил в институт, а я лишь перебирал в голове бесконечные ассоциации с рабством и крепостничеством, которые вызывала у меня мысль об обучении  в военном вузе. Потом, во время отбытия срока на базе после окончания института, разработка плана стала моим главным развлечением. Каждый вечер перед тем, как уснуть, я перебирал его детали, как семечки граната под языком. По истечении срока службы я подал заявление на участие в космической программе на абсолютном автомате, потому что другого пути быть уже не могло. План накрепко врос в меня. Я не удивлялся тому, что меня приняли, я не радовался успехам в программе, я спокойно принял известие о назначении на этот полет. Я столько раз прожил его, что не прожить еще один, последний раз уже просто не мог.
Выхожу из ровера. Обхожу машину, чтобы Володя не мог увидеть меня через камеру. Он все равно не успел бы допрыгать до меня сюрреалистичными шагами клоуна акробатического цирка, но я не хочу пачкать драгоценный момент волнами паники. Смотрю на Землю, звезды, модуль, Землю. Нажимаю двумя руками кнопки на шлеме. Резким рывком снимаю. Кричу.
Я часто думал, буду ли я испытывать страх. Видимо, слишком часто. Затер эту мысль до абсолютной бесчувственности. Если бы что-то пошло не так, я бы, наверное, запаниковал, потому что жизнь моя последние пятнадцать лет стремилась к этой точке. Все правильно. Год за годом я писал свое гениальное произведение, opus magnum из ткани собственного существования. Чтобы окончить симфонию, нужно поставить лишь последний аккорд. И даже аплодисменты мне не нужны, спасибо.
Я не торопясь обхожу машину. Это моя самая приятная прогулка. Пыль липнет ко мне, как навязчивая поклонница. Я смакую каждую секунду. Это та самая точка. Я смотрю на Землю. Где-то там мама, моя школа, папино кладбище, Ленина Москва, богом забытый аэродром, с которого я взлетал, и Байкал, с берега которого я вглядывался в Луну, напрягая глаза до режущей боли, силясь разглядеть маленького космонавта без шлема. И звезды, такие неописуемо прекрасные, что, кажется, можно услышать их голоса, зовущие тебя, как сирены. Модуль.
Модуль стремится ввысь. Я пропустил праздничный фейерверк по случаю отбытия, даже не заметив разлетевшихся кусков металла, камней и вездесущей пыли. Все это время вокруг было тихо, но только сейчас я действительно услышал тишину. Модуль летит очень быстро, но я вижу его как в замедленной съемке. Я отчетливо вижу, как он направляется к орбите, но все еще не понимаю. Звезды уже даже не поют, они срываются с контральто на невыносимый крик, надрываются, как деревенские бабы в  трауре. Я смотрю на мягкую серую пыль на своих ногах. Вдох-выдох. Я смотрю на бессмысленный голубой шар в небе. Вдох-выдох. Маленький серебристый астронавт с берегов Байкала медленно погружается в песок. Вдох.


суббота, 8 ноября 2014 г.

гений не нужен.


Ногу за ногу заложив
Велимир сидит. Он жив.


                Всё.
Даниил Хармс, 1926


Вдруг стало интересно, какова доля оригинального в хаотичной массе производимой человеком культуры? Чтобы быть писателем нужно сначала прочитать тонну книг, чтобы стать режиссером - просмотреть километры кинопленки, художники только и делают, что разглядывают чужие картины. Мы пропускаем через себя культурные продукты и, перемалывая мыслительными жерновами, выдаем миру новое творчество.
Допускаю, что некоторые гении в человеческой истории могли бы существовать и не имея ни малейшего понятия о предшествующей им многовековой культуре. Верю в то, что таким человеком был Велимир Хлебников. Верю в то, что в другое время, в другом государстве и в другом окружении он все равно оставался бы гением. Но проблема его искусства, созданного с условно чистого листа, заключается в его абстрактности и живой энергетике, которые означают, что созданное нужно прочувствовать, чтобы понять. Не пытаться анализировать и откинуть при чтении (просмотре/прослушивании) ровно то количество культурного бэкграунда, которое было отброшено автором при создании произведения. А это сложно, потому как читатель (зритель/слушатель) зачастую не хочет концентрироваться, не хочет ничего в себя впускать или лишний раз задумываться. Читатель хочет, чтобы ему четко сказали что же это все, в конце концов значит? И какова мораль? Виноват в такой неспособности отпускать возможно, даже не читатель, а суровые учительницы литературы, долгие годы мучившие читателя неизменным вопросом: "Что хотел сказать этим автор?" Читателю невдомек, что в те далекие времена нужно было тактично послать усталую тетеньку ко всем чертям, разъяснив, что главный тут он, и вопрос не в том, что сказал глубокоуважаемый мертвый автор, а в том, что же он, читатель, вместо этого услышал.
Чтобы четко обозначить обозначить границы, скажу, что под чистым гением подразумеваю автора, способного творить вне контекста, находящегося под минимальным влиянием "духа времени". Термин "чистый гений" использую не как оценочный, превознося этих творцов над иными, несомненно великими и влиятельными. Из того же всепоглощающего разрушительного периода русского авангарда в качестве примера можно использовать Казимира Малевича. Клянусь Босхом, я преклоняюсь перед Малевичем и мое сердце чуточку умирает каждый раз, когда кто-то ставит под сомнение его величие. Но смог бы он создать концепцию супрематизма (непонятую многими нашими собратьями по биологическому виду и спустя сто лет), не дуй вокруг ветер хаоса? Вряд ли. Малевич сказал то, что должно было быть сказано в том самом месте и в том самое время. Смог бы творить вне контекста Сальвадор Дали? По моему мнению (закрепленному в том числе благодаря прочитанным его дневникам), талант Дали и есть порождение контекста. Он улавливал энергию вокруг, впитывал людей, рисовал насмешливые отражения, своим величием затмевавшие оригинал. 
Хлебников, идущий даже не сквозь время и пространство, а несмотря на них, известен широкой публике во многом благодаря заезжанным "смехачам", которые есть скорее упражнение с формой, а не содержанием. В то время как публика продолжает зачитываться Маяковским, который был скорее великим поэтическим ремесленником, захваченным вездесущей эпохой (в наши дни его неисчерпаемая харизма и блестящие способности к эпатажу, вероятно, были бы использованы для кормежки разжиревшего рекламного монстра). 

Гении служат источником вдохновения для многих поколений, но таланты дают настоящую пищу уставшим умам.




пятница, 17 октября 2014 г.

"В мире только то и прекрасно, что не нужно." Быков
"Всякое искусство совершенно бесполезно." Уайльд

Большая часть людей, занимающихся умственным трудом, абсолютно бесполезны с точки зрения эволюции. способствуем ли мы выживанию человечества? мы заняты лишь пересыпанием песка из сосуда в сосуд. но все эти потуги - прямое следствие сбившейся на человеке программы, результат бессмысленной и напряженной работы непомерно разросшегося мозга. мысли, набитые в голову, как шпроты в банку - так плотно, что ни развернуться, ни осознать. копошатся своими склизкими нелепыми телами, не находя вектор применения. с этого ракурса интеллектуальный труд становится даже более тягостным, потому как нельзя убежать из головы в тело, замедлив поток мыслей мерным темпом тупой физики.
мы - не более чем человеческая накипь. что у нас есть, кроме наших мыслей? что мы можем оставить, кроме наших слов? глупо тешить себя надеждой, что поэзия бессмертна, но она определенно более живуча, чем наши глупые неловкие тела. нет ничего кроме самосознания, а значит, нет ничего, кроме бестелесных идей. я пишу это, а бессметные полчища мертвых философов распахивают беззубые рты в попытке укорить, что они мол давно нам говорили. а мы и забыли. или не поняли. или не заметили. такое вот бессмертие.

" От всего человека вам остается часть речи. Часть речи вообще. Часть речи."




среда, 26 февраля 2014 г.

Она

Он приходит в этот парк уже три месяца. Садится на скамейку, достаёт из рюкзака бутеры и чай и читает книги, иногда делает уроки. Когда он пришёл сюда впервые, стоял чёрный, талый март,  и ветер наполнял какой-то дрожью и уверенностью, что-то вот-вот случится что-то из ряда вон.
Снег уже сошёл, и стало выглядывать первое по-настоящему тёплое солнце, предвещающее апрель. И ОНО случилось. В парк пришла она. Она выглядит лет на 16, то есть старше 14летнего Коли. Но кто разберёт этих девочек, они ведь взрослеют быстрее, по их же собственному заверению. Одноклассницы и то были все, как одна, выше его на голову. И Коля ни одну из них не интересовал. Значит, и незнакомка не заинтересуется. Но ведь смотреть никто не запрещает?
У неё были длинные соломенного цвета волосы, которые под весенними лучами превращались в жидкое золото, острые, как будто отбивающие атаки черты лица и очень живые глаза. Колины глаза не были такими живыми. Обычно они бродили, как неприкаянные городские сумасшедшие, без цели и интереса, пока не находили точку, в которой им не грозила опасность с кем-нибудь столкнуться, и упирались в неё, пока Колина голова была занята путешествием в далёкие дали. Но сейчас ему было интересно разглядывать эту девочку.  Особенно его приковывали её изящные кисти, выглядывающие из рукавов мешковатого чёрного пальто. Длинные пальцы выжидали на книге, как хищные птицы, чтобы в следующую секунду наброситься на страницу и стремительно, неправдоподобно резко перевернуть её, как будто желая оставить её в прошлом и забыть навсегда. Это действо завораживало. Пальцы были такие худые, что просвечивали на солнце. Колина мама как-то с восхищением рассказывала про сына её подружки, который второй год ходил в музыкалку, и потому считал себя обязанным перед каждым гостем  торжественно бряцать собачий вальс. «конечно, его ждёт карьера музыканта! Вы видели его руки? Это пальцы пианиста!» Коля тогда не очень понял, что значит «пальцы пианиста». Теперь он был уверен, что знает. Он мог представить эти пальцы играющими на фортепиано, перебирающими струны гитары, срывающими цветок, держащими его за руку… От этой мысли его слегка затошнило.

Она не появлялась два следующих дня. Коля и не слишком ждал, но постоянно воспроизводил её в своей памяти. Старательно выводил её заново  во всех подробностях – склоненную голову, изящно, даже как-то неестественно изогнутую спину, смешную привычку переплетать ноги в нелепый узел. Он  даже смог увидеть, как она смеётся, хотя в парке она этого не делала, и услышал её голос. Когда на третий день она вновь появилась, он уже придумал для неё имя. Её звали Нина.

****

На примере детского конструктора я вижу, что чрезмерно сложные вещи проще ломаются. С людьми примерно та же история.

****


понедельник, 24 февраля 2014 г.

Солнца диск дымом лег на город.
Лежать в пыли, пока не погонят
В стужу и стыд каменных стен
Пытайся убежать, пока не сгорел
Как горела  я, то ли от огня,
То ли просто от скуки,
Пытаясь разгадать, где ласка,
А где разновидность муки.

****

четверг, 20 февраля 2014 г.

тишина

Мы все считаем, что плохое случается с кем-то другим. Мы думаем, что войны – это что-то далекое, от глупости человеческой возникавшее. А мы не такие, мы не стадо. Мы не пойдем умирать за кого-то, мы не будем убивать хороших.
Моя бабушка родилась в 46м, счастливом, году. Она родила мою маму, а моя мама родила меня. Три поколения неведения. Войны шли, но как-то по периферии, не задевая. Мир изменился. Казалось, что люди готовы умирать за деньги (и убивать за деньги). Но за идеалы? За идеи, принципы?
Странное ощущение возникает, когда читаешь книги и стихи начала 20го века. Не желая этого, всматриваешься в строчки в поисках причин, пытаясь угадать настроение, увидеть предзнаменования. Где оно, ощущение катастрофы? Столько крови прольется, столько жизней будет перевернуто, какие безумные коленца начнёт выкидывать история. Должны же были что-то чувствовать те люди? Видели ли они сизую дымку надвигающегося хаоса?
Мы, как малые дети, грозимся друг другу войной. Кидаемся историческими параллелями разной степени натяжки (которые не срабатывают никогда). Как в нацисткой Германии! Как в СССР 1936! Как в 1905!
Взрыв. Кажется, что ничего не слышишь. Полная тишина, какой не предусмотрено в естественном ходе времени.  Видишь медленно летящие обломки, видишь облако пыли. Не может быть. Это не происходит. Я пошутил, ведь так не бывает.  На войне воюют солдаты. Войны ведут государства. Я простой. Он  простой. Они простые. Мы не воюем.
Когда я училась в университете, у меня была футболка с надписью «capitalism in crisis. Revolution!”. Это было модным. Революция – это значки с Лениным, портреты молодого Троцкого, школьные тетрадки с Че Геварой. Романтика. Шутка наподобие Жанны Д`Арк на костре. Печальная правда, за давностью времени превратившаяся в затертую до хронологических дыр историю.
Оказалось, войны ведутся не только за деньги. Оказалось, что идеалы еще живы. Оказалось, революция может существовать в 21 веке. Оказалось, когда она приходит, наши айфоны, квартиры, машины ничего не значат. По-прежнему имеют значение только оружие в руках, каска на голове, да простой антисептик.
Оказалось, война может прийти в наши дома.
Гриб осел,  ударная волна прошла, время снова побежало. Нам нужно учиться жить в новой реальности, где высока вероятность того, что нас раскурочит следующим взрывом. Мы должны сделать всё, чтобы наши дети думали о войне, как о чём-то бесконечно далёком, и носили майки с бессмысленными надписями «революция».

Я безуспешно пытаюсь припомнить хоть один случай в богатой на всяческие восстания человеческой истории, когда переворот не закончился тем, что во власть пришли очередные кровососущие упыри. Должно быть, у этих людей не осталось ничего, кроме надежды. Должно быть, это охуенно сильная надежда.

****

среда, 19 февраля 2014 г.

точка невозврата

Я пишу эти строчки, как и любые другие строчки последний год, со спящей дочерью под рукой. Мы едем в машине по тувинской степи, в окна хлещет ливень, в наушниках играет Земфира образца 1998 года. О чем я могу написать? Только о любви, конечно.
Я по жизни очень рефлексивная натура. Есть у меня внутри эта навязчивая раздражающая дотошность, свойственная героям Достоевского. Обдумывать в течение нескольких месяцев пятиминутный разговор, в котором представляла собой мычащее нечто, вертя его в руках, как шимпанзе кубик Рубика – это мой почерк. Представьте, что происходит в такой голове, когда дело касается серьезных жизнеопределяющих вещей. Отношений, образования, места жительства. В итоге в какой-то момент ты можешь проживать миллион крохотных жизней одновременно, воплощая собой фантазию о параллельных вселенных. Если б я уехала? Если бы сделала другой выбор? Еслибыеслибыеслибы.
И вдруг (не вдруг, конечно, а спланировано и последовательно, но ведь выходит-то все равно «вдруг») у тебя рождается ребёнок. Эмоционально и физически это похоже на Большой Взрыв. Момент рождения образует сингулярность. Вся твоя жизнь внезапно сползается воедино, как капли ртути, и сжимается в одну точку, которая  одновременно есть все и нет ничего. Самое интересное в космологической сингулярности в том, что физические законы, существовавшие до нее, перестают работать и их место занимают другие. Реальность учится жить заново. Такая большая и всесильная кнопка перезагрузки.
Так у меня и произошло с рождением ребенка. Старые ценности стёрлись, взамен из  четырехкилограммового кулька и огромных блестящих глаз возникли новые.  Я вдруг ощутила себя сильной и свободной. Сильной потому, что мама должна быть сильной, против природы не попрёшь. А свободной потому, что все ошибки прошлого вдруг исчезли. Неправильно выбрала профессию? Не пошла бы учиться туда, куда пошла – не встретила бы мужа, не выросла бы у нас жемчужина.  Зря уволилась? Не смогла бы забеременеть в тот день, когда забеременела. Ты старательно бережёшь любую, даже самую некрасивую бабочку в своем прошлом, чтобы не повредить своей сингулярности. Наверное, это все-таки немного чит, как покупка индульгенции вместо долгих лет молитв. А может быть, это эволюция пробивается все-таки через щит бестолково разросшегося головного мозга и помогает нам защищать потомство.
Самое прекрасное в этой истории то, что я точно знаю, что с каждым последующим ребенком эффект будет только крепнуть, и твердо намерена проверить это на практике. И история эта о самой большой любви, которую ты однажды встречаешь в одной очень маленькой точке. Конечно, как подсказывает Земфира в моем ухе,  кроме счастья есть зима, простуды, просто невезенье, и иногда бывает устало, грустно, тяжело и страшно. Но тень от маленькой точки невозврата большая и теплая, она нам отлично светит даже в темные дни и создает такой, знаете, настоящий домашний уют.

июль 2013
****



вторник, 18 февраля 2014 г.

В идеальном мире люди никогда не говорят о погоде.
В идеальном мире все приемы пищи – завтраки.
В идеальном мире все женщины – мамы.
В идеальном мире в каждом холме живёт по хоббиту.
В идеальном мире велосипед всегда едет по луже.
В идеальном мире нет слова «работа».
В идеальном мире ветер всегда доносит запах моря.
В идеальном мире сокровища – это книги.
В идеальном мире принуждение – это нежность.
В идеальном мире твой дом – весь мир.
В идеальном мире весь воздух – это детское дыхание.
В идеальном мире единая валюта – это благодарность.
В идеальном мире каждая мечта – это цель.

В идеальном мире я – всегда я.

****

Машнин. "Гоголь"

Андрей Машнин.

Гоголь.

Прыгнуть со шкафа страшнее, чем с башни.
Невыносимы привычные вещи.
По стене пробежала трещина,
По тебе пробежали мурашки.

Извивайся, как Гоголь в пиявках.
Чувствуй себя, как рыба в масле.
Будь изюмом в тревожной массе.
Концерт пройдёт при любых заявках.

Тают свечи в известном месте.
Выпит последний стеклянный цилиндр.
Мой объём стал больше на литр,
Из расчёта пять раз по двести.

Не выводи меня из себя -
Я в тебе ещё не освоился.
Просто женщина (кожа да волосы)
Невзначай превратилась в тебя.

Аналитики с провалившимся ртом
Изнасилуют незаметно, не больно.
Встретимся в чистом поле футбольном
Я в исподнем, а ты - с ружьём.

Око за око, расстрел за убийство.
Стенка на стенку дома вдоль улицы.
Самые смелые наши предчувствия сбудутся
Относительно быстро.
****

понедельник, 17 февраля 2014 г.

ток

Я ощущаю знакомый электрический импульс в кончиках пальцев, он бойко взбирается вверх по руке. Он злой близнец сартровой тошноты, только та надвигается снаружи, выползает из углов комнат, выглядывает из-за фонарей, отражается в некрасивых безразличных лицах, а этот происходит из меня. Это мой старый друг, бессилие. Я на секунду позволяю опуститься своим защитным щитам, и бессилие проскакивает, обрушивает на меня невыносимую тяжесть происходящего. Все в мире тяжело, слишком тяжело. Тяжело встать с кровати, тяжело натянуть майку, тяжело сварить кофе. Обуть кроссовки невозможно, выйти на улицу абсолютно невообразимо. Открывать рот, говорить с людьми, натягивать маску. Принимать жизненные решения: какой хлеб купить, куда идти, чем заниматься. Крохотная искра, вспыхнувшая на кончике пальца, стремится пробежать по мне, разгореться в пожар, спалить всё, не оставив даже уголька. Всё происходит стремительно, если не остановить её, через минуту я уже буду бесполезным набором деталек, а дальше только вниз.


Мне есть ради кого жить. Я встряхиваю кистью. Я смахиваю бессилие.

****


Марк Шагал


среда, 12 февраля 2014 г.

песок

-         
-    - Да ладно, не может быть, что все было так плохо.

Тонкой струйкой взвился дым, приобретая оттенки вечного благодаря тусклому свету от лампы, флегматично развесившей свою респектабельную бахрому над  их столиком.

- Говорю же, мало того, что фильм был полным дерьмом, пока мы шли до метро, он мне все уши прожужжал тем, как ему все понравилось, какая качовая музыка и какие крутые спецэффекты. Еще и начал перечислять, какие похожие фильмы он знает. Бог мой, да у него башка напрочь забита этими сраными спецэффектами!

- Ну, во-первых, это еще не значит, что он идиот. Может, он видит  в этом эстетику, которую ты не можешь разглядеть. А, во-вторых, не ставь на нём крест из-за дурного вкуса. Сестрёнка, ты делаешь это раз за разом. Как будто специально выискиваешь в них какие-то смешные недостатки, чтобы отвергнуть с презрением. Может, пора планку приопустить? У тебя не очень-то много друзей.

- У меня есть ты…
- Я твой брат, это не в счет.
- … кроме того, то что ты вечно встречаешься с дурами, еще не означает, что я должна так же поступать. Девочка может глупее мальчика, а наоборот, извините, уже не работает.

- А я говорил! Ты сноб. Сноооб!

- Ок, возможно. Но речь не об этом. Вот он несёт всю эту пошлейшую, несусветную чушь, а я думаю "он был дураком до этого фильма, а теперь в его голове стало на полтора часа невесомой глупой фольги больше". Понимаешь?  Все, что мы смотрим, читаем, слушаем, оседает в нас, въедается в то, что мы называем собой.

- Разумеется, культурный фон влияет на восприятие, о чем тут говорить. Это и есть твое шокирующее прозрение?

- Нет, ты не понял. А вдруг культурный фон и есть наше восприятие? Вдруг он не влияет, а полностью формирует нас. "Ты то, что ты ешь". Но ведь не только ешь, еще и обоняешь, осязаешь, видишь. Вдруг мы – всего лишь сумма пережитого? Взять двух близнецов, которые все делают вместе. Но вот мать уносит одного мыться, а второй остается с отцом. Тот корчит ему рожицу, малыш хохочет. Все, их жизненный опыт начал разниться на одну отцовскую рожицу, их характеры обречены идти в разные стороны. Встретил ты нового человека – он изменил тебя, прочитал книгу – обновился, послушал музыку – приобрёл новые суждения. Как чистая тетрадь, которая постепенно заполняется кашей из информации.

- Милая, я уверен, что в этом есть доля истины, но к чему ты ведёшь?

- Неужели тебя это не расстраивает?

- Что именно?

- Что ты, на самом деле, всего лишь большой конструктор из нелепых случайностей! Всё то, что я считала своей индивидуальностью, оказалось просто песчаным барханом с крайне завышенной самооценкой. Нет никакой твёрдой личности и собственных принципов, только власть дурацкой стихии. Ну и какого чёрта я сказала смешного?

- Прости, просто это так по-женски. Страдать из-за того, что ты якобы утратила то, чего никогда не имела.

***
























UPD.: "Я берусь утверждать.. что мы есть не что иное, как связка или пучок различных восприятий, следующих друг за другом с непостижимой быстротой и находящихся в постоянном течении, в постоянном движении". Дэвид Юм.
UPD2: "Nothing of me is original. I am the combined effort of everyone I've ever known." Chuck Palahniuk

понедельник, 10 февраля 2014 г.